Поножи командора со знаком кита

Дети Императора | Warhammer Wiki | FANDOM powered by Wikia

Возможно, что поцелуй, которым обменивались командор с неофитом, был не избегать женщин и никогда не обнимать их даже в знак простой привязанности, рыцарь, дал ей скакуна ценой в 30 франков и пару кожаных поножей. В I тысячелетии н. э. манихейство распространилось от Китая до. Фредерик подал рукой знак остановки и достал бинокль. ему вовсе не улыбалось, потому он снял только ботинки, часть поножей и перчатки. Пакость въелась в поножи намертво и теперь старшина словно обут в зелёные сапожки. .. жемчужину и небрежно кинул её Триерту. - Что это высер кита. Ой! - Я поднял раскрытую ладонь в знак мирных намерений. чтобы подставить тогдашнего командора третьим округом?.

Во-вторых, отвлёкшись на более мелкий баронат, Торгус рискует получить удар в спину от сильного Редома. И, наконец, третье, однако, не менее важное обстоятельство.

Это географическое положение Аланзира. Дело в том, что территория этого бароната расположена на горном плато, обрывающемся в сторону Торгуса и Линка довольно крутыми склонами.

Драмы и секреты истории, - Робер Амбелен

От Торгуса на плато ведёт только одна дорога. И наверху она надёжно перекрыта крепостью, которая одновременно является и защитой для земель бароната, и таможней, и пограничной стражей. Кстати, точно такая же крепость стоит и внизу, у основания плато.

Но принадлежит она уже Торгусу. Достаточно в этих крепостях поставить сильные и обеспеченные всем необходимым гарнизоны, чтобы противник не смог пройти на сопредельную территорию. Так что, в этом смысле эти два барона обезопасили себя друг от друга. Пару месяцев на грызню Торгуса с Редомом и Аланзиром. К этому моменту они должны все свои основные силы истратить. Потом в дело вступят свежие войска Дермона. Ещё пару месяцев на всеобщую свару под названием "умиротворение"… Ну, а уж после того, как и Дермон пообносится, можем начинать и.

И наши войска останутся на зиму без припасов. Чем мы будем кормить людей? А весной надо будет начинать новую компанию. Замечу, в целом план хорош. Но некоторые пункты в нём надо изменить.

Адмирал молча стоял посреди кабинета. Командор думал, глядя в море и неторопливо попивая вино. Потом подошёл к столу, развернул карту баронских земель и, сев в кресло, долго разглядывал её. Наконец, подняв голову, жестом пригласил собеседника к столу.

Детеныш кита погиб у берегов Командорских lateracos.tk

Остров Бархоза расположился к югу от Арзийского континента, в Луйском море. Примерно три дня хода под парусами при попутном ветре до ближайшего побережья на севере. И к востоку от Ярванского континента. До него под парусами нужно было идти дней пять-шесть. Остров сам по себе был небольшой, вытянутый с запада на восток полукруглой кляксой. Миль пять в поперечнике и в два раза больше — в длину. Сама природа создала эту естественную крепость посреди моря.

Когда-то давным-давно это, вероятно, был вулкан. За прошедшие столетия он успел уже окончательно потухнуть и превратиться в огромную гору посреди моря, заросшую по склонам густыми лесами. Весь южный и западный берег острова был обрывистым и скалистым.

К тому же в него с силой бились волны широкого Южного потока — океанского течения, огибавшего остров с обеих сторон и уходившего дальше, к материку. Высадиться на остров с южной стороны не было никакой возможности. С северо-запада остров полукругом охватывала широкая линия атоллов и рифов. И только в его северо-восточную кромку берега вдавалась почти идеально круглая Ялайская бухта с одним единственным узким проходом, окружённая со всех сторон высокими холмами и прикрытая со стороны моря крутыми скалами.

И даже в неё вход перекрывал небольшой остров, названный нынешними обитателями Бархозы "Дозорным". Именно они выстроили там небольшую каменную крепость и расположили в ней охранный гарнизон и две мортирные и одну пушечную батареи, надёжно прикрыв, таким образом, подходы к своей бухте.

Надо сказать, что у обитателей острова были весомые причины опасаться возможного нападения на остров. Дело в том, что хотя они и называли сами себя красивым звучным именем "свободные странники", в глазах всего остального мира были обычными морскими пиратами.

Грабили одиноких купцов на морских караванных путях, совершали молниеносные налёты на побережья тех стран, до которых могли добраться. И даже ходили в дальние походы на запад и юг, оставляя остров на полгода, а то и. Теперь никто уже не знал, когда на этом острове появился первый пиратский корабль. Говорят, что пираты обосновались на нём уже несколько столетий.

За эти годы на остров несколько раз высаживались карательные экспедиции того или иного государства, потерявшего терпение от их бесконечных разбойных вылазок. Преодолев яростное сопротивление защитников, каратели предавали оставшихся в живых обитателей острова лютой казни либо продавали в рабство. Однако через какое-то время в Ялайскую бухту входил очередной корабль с развивающимся на клотике чёрным флагом с белым черепом и взбунтовавшимся экипажем на борту. И пиратский остров начинал свою жизнь заново.

За последние тридцать лет здесь образовалось довольно крупное поселение примерно в десять тысяч человек. На острове становилось тесновато… И если бы не постоянное отсутствие в бухте нескольких кораблей с экипажами, в ближайшее время острову могло грозить перенаселение. Жили на острове не только собственно пираты, но и женщины и сопутствующие пиратскому промыслу ремесленники: Жили на острове и фермеры, выращивавшие на склонах фруктовые сады и виноградники и делавшие из их плодов неплохое вино.

А заодно разводили в большом количестве домашнюю скотину и птицу. Спрос на эти продукты был на острове постоянно. Жили здесь и рыбаки, почти ежедневно выходившие с сетями в море, и обеспечивавшие жителей острова свежей рыбой. Было на острове и несколько питейных заведений с постоялыми дворами и борделями, где уставшие после долгих морских походов "свободные странники" на полученную долю добычи могли отдохнуть и расслабиться.

Однако многие пираты за время своего проживания на острове успели обзавестись семьями. По Бархозе бегали целые стайки босоногих сорванцов, игравших в купцов, солдат и пиратов. Никто из них ни о какой другой жизни, кроме как стать пиратом, а со временем и капитаном собственного корабля, и не помышлял.

Управлялся остров Советом капитанов, избиравшимся на два года. В Совет обязательно входили все капитаны, имевшие свою эскадру, то есть два корабля и. А так же капитаны, хоть и имевшие один корабль, но пользовавшиеся в своей среде непререкаемым авторитетом и уважением.

Совет капитанов, в свою очередь, выбирал из своей среды человека на должность Командора, сроком на год. Именно ему принадлежало право окончательного решения во всех важных делах острова, возникающих спорах и обеспечении местных жителей всем необходимым. Имелось у них и денежное обеспечение пиратов, получивших увечья "на службе" или просто состарившихся на палубе пиратского корабля и, как следствие этого, не имеющих более возможности ходить в море. Этим тоже занимался Командор.

В целом всё сообщество, проживавшее на острове, напоминало некое маленькое государство. Со своим жизненным укладом, своими законами и своим правительством. И вот уже три года подряд в этом мини-государстве на должность Командора регулярно избирался самый удачливый и, следовательно, самый богатый капитан — Марош.

Был он среди капитанов самым молодым. Правда, отпущенные за последние годы бородка и усы делали его на вид несколько старше. К тому же о его везении, дерзости и неуловимости уже слагали легенды. Никто не знал, кто он и откуда пришёл на Бархозу. Достоверно было известно, что впервые он появился на острове безусым юнцом десять лет назад во главе двух фрегатов с полными экипажами вышколенных матросов и абордажными командами на борту.

Особо ни с кем не задирался. Но и спуску никому не давал. За спины своих людей не прятался. При случае хватался за саблю сразу, не раздумывая, и рубился на удивление здорово. В общем, местные обитатели быстро усвоили: Обычаи и правила пиратские вновь прибывшие экипажи приняли безоговорочно. Положенную часть добычи вносили в общую казну сразу же по возвращению из рейдов. Дозорную службу в крепости и на море в свою очередь несли исправно. Но держались всё равно как-то особняком.

Дисциплину на своих кораблях Марош поддерживал железную. И регулярно обучал своих людей ведению боя, как на море, так и на суше. А через год после появления на острове Марош привёл с собой из очередного рейда корвет. И нанял на него экипаж и абордажную команду из числа сидевших без дела на берегу пиратов. Два месяца обучал их своей манере ведения морского боя, рубке на саблях и стрельбе из пушек и мушкетов.

А потом пропал на полгода. Вернулся он, ведя "в поводу" уже две шхуны. И опять нанял на корабли экипажи. И опять два месяца занимался обучением своих матросов а называл он нанятых пиратов именно так ведению морского боя по своим правилам.

Всем своим людям жалованье платил исправно, каждый месяц, невзирая на то, ходили в набег или. Ну и, понятное дело, законная доля с захваченной добычи. А если кто из его людей погибал, оставляя на берегу семью, то Марош брал её на полное обеспечение до тех пор, пока в семье не появлялся свой кормилец. Ещё через год у Мароша в эскадре появилась почти новенькая бригантина. К нему в экипаж люди уже рвались.

Его капитанов и боцманов под любым благовидным предлогом заманивали в кабаки и в гости, лишь бы только увидеть своё имя в списке любого из кораблей его эскадры. Короче говоря, капитан Марош за четыре года сделался едва ли не самым популярным человеком на Бархозе. Его имя было известно и на побережьях обоих континентов.

Под общим пиратским флагом с белым черепом на чёрном поле он носил свой собственный вымпел: Что это означало, никто не. Но купцы, завидев на мачте корабля этот вымпел, предпочитали сдаваться. Знали — всё равно не уйти. А длительная погоня, отнимая время, только раздражала Мароша. И купец мог поплатиться за это головой. А так Марош забирал только половину имевшегося товара, давая возможность купцу на продолжение торговли. И, конечно же, имея ввиду в будущем встретиться с ним вновь.

Корабли, захваченные им и введённые в состав эскадры, были не купеческие, а военные. О том, где и как они были добыты, ходили легенды. Люди Мароша особо не распространялись, но одних только полунамёков хватало на создание целой грозди небылиц.

Вот в результате всех этих событий так и получилось, что через шесть лет после своего появления на пиратском острове Марош сначала попал в Совет капитанов, а ещё через год его, несмотря на молодость, избрали Командором острова.

И вот уже три года подряд его ежегодно вновь переизбирали на эту должность. Обернувшись на звук хлопнувшей двери, Налина увидела вошедшего в зал таверны мужчину лет тридцати пяти.

Широкополая шляпа с пером, расшитый кожаный колет поверх шёлковой белой рубахи и широкие бархатные штаны, заправленные в высокие ботфорты, а также длинная шпага и кинжал, украшенные серебряными насечками, говорили о том, что в таверну вошёл не какой-то бездельник-пират, оставшийся на берегу, а вполне обеспеченный господин. На плечи его был наброшен просторный коричневый плащ из добротного сукна, подбитый темно-зеленым бархатом.

Небольшие усики над верхней губой и аккуратная бородка дополняли образ благородного господина. Или, может быть, пива? Я только в подпол спущусь. Кивнув, вошедший огляделся по сторонам и направился к небольшому столику, стоявшему у окна. Перед тем, как сесть, он отстегнул шпагу, чтобы не мешала, и положил её на стол под правую руку, ближе к окну. Поверх шпаги положил свою шляпу и лишь потом сел сам лицом к двери так, чтобы видеть входящих.

Оперевшись локтями о стол, принялся оглядывать помещение таверны, дожидаясь своего заказа. Просторный зал вмешал десяток столов, за каждым из которых могло разместиться человек по десять посетителей. Напротив двери вдоль стены протянулась длинная барная стойка, за которой имелась дверь во внутренние помещения и на кухню. Справа от стойки был выложен камин таких размеров, что в нём, насадив на вертел, можно было бы поджарить целого молодого бычка.

Слева от входной двери на второй этаж уходила винтовая лестница. Народу в зале не было и, осмотрев таверну, мужчина откинулся к стене и выглянул в окно. Народу, по случаю утреннего времени, было. Вот в повозке, запряженной двумя быками, проехал в сторону рынка фермер, везя на продажу фрукты. Куда-то по своим делам с громкими криками промчалась стайка мальчишек. Редкие прохожие неторопливо проходили то в одну, то в другую сторону. Обернувшись, мужчина увидел стоящую перед ним на столе большую кружку пива и хозяйку, держащую в руках глиняный кувшин.

Ну, и парочку апельсинов в качестве десерта. Вскоре она появилась в зале вновь, неся деревянный поднос с заказанным завтраком. Выставив всё перед посетителем и пожелав ему приятного аппетита, она вернулась за стойку. Взяв в руки нож, гость принялся неторопливо поглощать еду. Ел он основательно, как-то даже вдумчиво. Каждый кусок мяса, положенный в рот, тщательно пережёвывался и запивался глотком пива. Покончив с мясом, сыром и пивом, он неторопливо очистил апельсин и начал есть его, смакуя каждую дольку.

Съев один апельсин, он точно так же поступил и со вторым. Налина, протирая бутылки на полках, украдкой наблюдала за посетителем, раздумывая, что это за господин и откуда он мог взяться на острове. Насколько ей было известно, за последние пару дней в порт не входило ни одно судно. Пришла, правда, какая-то яхта к господину Командору… Но это было аж в начале недели, а сегодня уже четверг.

Не мог же он столько дней жить на яхте, никуда не выходя. Похоже, мне придётся слегка подзадержаться на вашем гостеприимном острове. За это вы получаете отдельную комнату со свежей постелью, лёгкий завтрак утром и обед из трёх блюд плюс кувшин пива днём и вечером. Если вдруг пожелаете что-либо сверх этого, то — за отдельную плату. Пойдёмте, я вас провожу… Осмотром комнаты господин остался доволен. Узнав имя хозяйки и внеся плату за две недели вперёд, он ушёл из таверны, сказав, что только сходит за своими вещами и к обеду вернётся.

Вернувшись к барной стойке, Налина продолжила протирать посуду на полках. Через две недели после прибытия гонца с континента и разговора с адмиралом Командору наконец-то удалось собрать Совет капитанов в полном составе. Вопрос, выносившийся на обсуждение Совета, был настолько важен, что Командор считал присутствие всех капитанов — членов Совета, обязательным. Я хотел бы, чтобы каждый из вас очень внимательно и ответственно отнёсся к обсуждению и принятию решения по данному вопросу.

Однако за последние несколько лет выполнять эту обязанность становится всё сложнее. Ещё лет пять, и мы начнём толкать друг друга локтями в сортире! В комнате на какое-то время повисла тишина. Проблема перенаселения действительно всерьёз нависала над островом. Просто Командор оказался первым, кто решился озвучить её вслух.

У многих здесь имеются свои семьи. Что мы будем делать с этим? А ведь дети, когда вырастают, в свою очередь тоже обзаводятся семьями. Некоторое время капитаны молчали.

Они должны созреть сами, прежде чем он выложит им на стол готовое решение. В любом случае, это несколько облегчит наше положение. Командор усмехнулся в ответ и обвёл капитанов глазами: У меня действительно есть одна мысль. Но она настолько необычна и непривычна для всех нас, что для начала мне хотелось, чтоб вы все в полной мере осознали: Командор наклонился вперёд и, оперевшись руками о стол, чётко произнёс: Захватить страну на побережье.

В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как в окно бьётся муха, пытаясь вырваться на улицу. Какое-то время капитаны ошарашено молчали, переглядываясь друг с другом.

А потом заговорили разом, наперебой. Её надо ещё и удержать! Командор слушал их ещё какое-то время. Потом уловил момент, когда гул голосов начал стихать и поднял руку. Повинуясь его жесту, капитаны затихли. Так то — набег! Где же мои благоразумие, расчётливость? Или я вдруг забыл о том, что мне нужно заботиться о своих людях? А находясь на должности Командора, я считаю своим человеком каждого жителя Бархозы.

Почему вы вдруг отказали мне в элементарном здравом смысле? Или вы думаете, что мной овладел демон глупости?

Не зная, что возразить, капитаны молчали. Командор обвёл их всех тяжёлым взглядом. Или оставим всё, как есть? А там — как кривая вывезет? Остальные члены Совета ответили молчаливым согласием. Дружный гул голосов был подтверждением сказанного. Вот именно о нём мы и будем говорить.

Но прежде, чем начать обсуждение предлагаемого мной плана, хочу, чтобы вы послушали доклад адмирала Кардеша. Адмирал Кардеш в курсе самых последних событий, происходящих в баронатах. Но будет лучше, если он сам вам всё расскажет. Командор позвонил в колокольчик и, когда слуга просунул в голову дверь, распорядился: Слуга быстро кивнул и исчез. Почти сразу же дверь распахнулась, и в кабинет вошёл адмирал.

Видимо, ждал заранее в соседней комнате. Приветствуя собравшихся, он слегка поклонился и снял шляпу. Адмирал подошёл к столу, взял с него карту и повесил на стену на два гвоздя так, чтобы всем присутствующим было. Потом налил себе в стакан немного воды из графина, выпил и, откашлявшись, начал доклад. Говорил он чётко, внятно, в точности обрисовывая ситуацию и выделяя какие-то мелкие детали в тех случаях, когда это действительно было необходимо.

Капитаны слушали его внимательно, не перебивая. Командор, отойдя к окну, молча пил вино мелкими глотками, наблюдая за выражениями лиц капитанов. По ним он пытался угадать будущие возражения либо подтверждения своей идее. По прошествии получаса доклад был окончен. Адмирал выпил ещё стакан воды и застыл в ожидании.

Капитаны какое-то время молча переглядывались, осмысливая услышанное. Наконец, первым подал голос самый рассудительный из них — Шамах: Эта война их ослабит. Дружный гул голосов был подтверждением правоты его слов.

Но не в этом случае! Обратите внимание на следующий факт. К тому моменту, когда основные силы нашего десанта высадятся на побережье, самые крупные армии Союза уже истощат друг друга до предела! Сначала — Торгус и Редом с Аланзиром. Таким образом, нам останется только добить тех, кто останется к нашему приходу. Но если в целом по всей территории мы возьмём власть в свои руки, то тогда остальным мы либо предложим сдаться на приемлемых для всех условиях, либо возьмём их штурмом или заморим голодом, блокируя подвоз продуктов.

К тому же, нам не надо за один год брать под свой контроль все баронаты. Всю территорию сразу мы просто не удержим. Для начала достаточно будет закрепиться на двух, самых важных: Остальное мы приберём к рукам немного позже. После того, как освоим то, что уже получили. Подготовим новую, уже регулярную армию. Пополним запасы вооружения, снаряжения и продовольствия. Да они все объединятся на следующий же год!

И так по нам врежут, что только пух и перья полетят! Итак… Из семи баронатов два Редом и Дермон будут нашими. На Ландор у меня есть способ подействовать так, что он просто не захочет влезать в эту кашу. Не в его интересах. Но, если коротко, то — деньги и политика.

Ну, и личные взаимоотношения тоже… Шамах удовлетворённо кивнул. Такие слова были для него достаточно веским аргументом. Остальные, глядя на него, тоже не стали развивать тему. Однако война этого года измотает его так, что на восстановление ему года три надо. А так как все торговые пути во внешний мир из баронских земель проходят через Редом и Дермон, то у нас будет прекрасная возможность регулирования степени обогащения того или иного бароната.

И соответственно, размеров и оснащённости армий вероятных "соседей". Командор постоял перед картой и повернулся к капитанам: Но в предстоящей войне он тоже планирует поучаствовать.

А значит, к концу этого года и его армия также будет находиться не в лучшем состоянии. Как минимум, половину своих людей они потеряют. А где они возьмут других? По численности населения Аланзир — самый малонаселённый баронат. Сигл, имея у себя серебряные рудники, по богатству стоит на втором месте после Аланзира. Линк добывает железную руду, выплавляет железо и чугун, делает оружие. С ними я планирую вести переговоры на дипломатическом уровне.

Ну, и при необходимости, продемонстрировать им боевые качества наших людей. А кроме того, что помешает нам подкупить кочевников-симпакцев и пропустить их через свои земли на территорию того же Сигла? А потом пропустить их обратно… А барону Сигл заявить, что это не мы кочевникам, а они заплатили нам за проход! Ну, не понравился он им чем-то! Вот и решили они своё неудовольствие таким образом выразить.

И нет гарантии, что и в следующем году они не поступят точно так. Такой расклад им был вполне понятен. Оставалось уточнить только некоторые детали. Судя по тому, что мы сегодня услышали, у вас всё продумано до мелочей, досконально. Так ли я говорю, господа капитаны? Вот только берите людей на борт гораздо больше, чем обычно. Чаще устраивайте для них тренировки в сабельной рубке, стрельбе из ружей и пушек.

Я думаю, для них это будет вполне удовлетворительным объяснением. Единственное, что вы все должны будете сделать, так это быть здесь, в бухте, со всеми своими кораблями и эскадрами в середине первого месяца лета.

Уже полностью готовыми к выходу в направлении баронатского побережья. Тогда и уточним план предстоящей Кампании окончательно и проведём общий сход. Ещё какие-нибудь вопросы есть? Больше ни у кого никаких вопросов не возникло. Расходились молча, каждый по своим делам. Но при этом каждый продолжал думать о том решении, которое было принято на сегодняшнем Совете. И, капитан Лайонс, не забудьте о данном вам на Совете поручении.

Надеюсь, на нашем следующем Совете мы услышим пару дельных соображений на этот счёт. Когда все члены Совета разошлись, Командор повернулся к сидевшему на стуле адмиралу: Некоторая их неуверенность может проистекать из того, что такого действительно никогда ещё не было в истории.

Можно сыграть на том, что они будут первыми, кто сделает. Марош несколько мгновений неподвижно стоял, глядя ему в глаза, потом резко отвернулся к окну, всматриваясь в бесконечный морской горизонт.

Адмирал постоял несколько мгновений, ещё раз слегка поклонился и, повернувшись, вышел из комнаты. Командор подошёл к стене, снял карту, свернул в рулон и положил на стол. Потом взял в руку серебряный колокольчик и позвонил. Едва он поставил колокольчик на стол, как на пороге возник слуга. В ожидании прихода старого воина Марош уселся в кресло и принялся разбирать лежавшие на столе бумаги.

Спустя некоторое время дверь открылась, и в кабинет вошёл Сапун. И когда тот разместился на стуле, продолжил: Ты стал моим учителем ещё тогда, когда… Кхм… Ещё когда я был совсем мальчишкой… Мы с тобой через многое прошли. И ты один из тех немногих, кому я могу доверять, как. Я хочу поручить тебе одно очень важное. Мне нужно, чтобы в течение этого месяца ты набрал отряд в сотню бойцов. Брать можешь кого угодно и откуда угодно.

Но через месяц отряд должен быть полным. Этот отряд понадобиться мне не здесь… Так вот, я продолжаю. Основные требования к воинам: Мы будем действовать в другом месте.

А ты, помнится, служил в кавалерии. Вот тебе и командовать этим отрядом. Обучи их ведению правильного боя. Как на лошади, так и в пешем строю. Возможно, позже добавится и короткий мушкет.

Оплата, как у. Плюс доля в добыче. Это — как всегда… Обучи их всему, Сапун. Через два месяца, к началу лета, они должны быть готовы. Ещё могу тебе сказать, что со временем эта сотня преобразуется в отдельный конно-стрелковый полк. И многие из этой сотни станут в нём офицерами.

Это тоже учитывай при отборе людей. Несколько мгновений Сапун молчал, изумлённо глядя на Командора. Потом, справившись с собой, произнёс: Не зависимо от того, дворянин он или. А что касается твоего дворянства… Став королём, я приобрету право давать дворянские звания каждому, кто его заслужит. Сапун помолчал несколько секунд. На острове не наберётся и половины.

Будут обучаться по очереди. А своих лошадей каждый из них получит, когда прибудет на место. Управляющий там старый пират по имени Тачо. Он же займётся и обеспечением отряда питанием и всем, что нужно для жизни. На ферме, кстати, уже имеется десяток лошадей. Надо будет — докупите. Это вполне понятно… Так вот, говори им, что мы готовимся к глубокому набегу на восточное побережье Ярванского континента.

Сапун молча кивнул, внимательно глядя в глаза Командора. Ему не было нужды объяснять, что такое дезинформация и ложные слухи.

Было ясно, что на самом деле цель нападения совершенно иная. И судя по тому, что там будет всё готово к их приходу даже лошади!

Конечно же, до поры до времени об этом стоило помалкивать. Возникнут какие-то проблемы, обращайся. И знай, я очень надеюсь на тебя, Сапун. Заканчивалась уже вторая неделя, как мсье Легор поселился под крышей таверны со звучным названием "Пушечный гром". Хозяйка таверны, Налина, выполняла условия найма исправно, и он не видел причин для выезда из комнаты, хотя в посёлке и было, кроме "Пушечного грома" ещё десятка два таких же таверн, гостиниц и постоялых дворов.

Каждое утро он в одно и то же время спускался на первый этаж в барный зал и садился за один и тот же столик у окна. Молча съев предложенный завтрак, чаще всего это была яичница с беконом и кружка пива, он уходил погулять по острову. Не спеша бродил он по улочкам посёлка, поднимался на самую вершину потухшего вулкана, гулял по его склонам.

Иногда спускался на узкую полоску пляжа, протянувшуюся вдоль северного берега острова от входа в бухту до западных скал. Купался, загорал на песке, глядя на морские волны, с шумом бившиеся о полосу прибрежных рифов. Потом возвращался в таверну обедать. После обеда он обычно валялся в своей комнате на кровати, читая какую-нибудь книгу, привезённую с собой либо купленную уже здесь, на острове, в лавке старого Ваалима. К ужину он опять спускался в общий зал, на этот раз уже полный народа.

Садился за свой столик у окна и, дожидаясь, пока ему принесут еду, не спеша оглядывал присутствующих или глазел на улицу. Поужинав, Легор мог присоединиться к какой-нибудь компании, чтобы "сбросить кости" или сыграть в карты. От бесед обычно не уходил, но о себе предпочитал не распространяться. Поначалу его попытались пару раз "проверить на дух", но после второй попытки, когда он крепко отделал двух забияк, мешавших спокойно поужинать, от него отстали.

Зря трогать ни к чему" — пришли к общему решению свидетели этой взбучки. Не отказывал Легор себе и в иных, более интересных, удовольствиях. Время от времени участвовал в крупных попойках, устраиваемых каким — нибудь пиратским экипажем, вернувшимся из очередного удачного рейда. Мог затащить к себе в комнату на ночь свободную девочку. А мог и пригласить её куда-нибудь на природу "подышать свежим воздухом" или для совместного купания где-нибудь в укромном уголке.

Время от времени похаживал и в другие кабаки и таверны. Но чаще всего его можно было застать вечером в "Пушечном громе" за его любимым столиком у окна. В общем, вёл он жизнь праздную, бездельную. Похоже было, будто приехал он на остров просто отдохнуть и развлечься. Дел у него, судя по всему, никаких не.

А вот денежки, несмотря на безделье, водились. Однако никто ни разу не видел, чтобы Легор достал из кармана туго набитый кошель. То есть, кошель-то с деньгами у него при себе был постоянно.

Только вот денег в нём всегда было. Пара-тройка золотых монет, немного серебра, немного меди. И сколько бы он ни потратил за прошлый вечер, на следующий день у него в кошеле опять была приблизительно такая же сумма. Однажды после завтрака, пользуясь тем, что зал, как обычно, был пуст, а хозяйка особо ничем не занята, Легор обратился к ней: Да ещё старый Гонса приходит.

Дров там поколоть или по хозяйству чего сделать. Что-то хозяина у вас тут не. А пришёл он сюда, на остров. И мать мою сюда уже беременную привёз. Я ведь здесь, на острове родилась. Он-то поначалу всё в рейды ходил. Только деньги, как вернётся, так и прогуляет… Хорошо, что мать экономная была, всё старалась хоть какую-то копейку из его добычи про запас отложить. А потом, лет через семь, вернулся их бриг из одного рейда.

Неудачного… То есть, сначала-то у них всё хорошо шло. Одного купца быстро взяли, потом, на второй день — другого. Капитан говорит, всё, мол, хватит, уходить пора. А у команды жадность взыграла. Давай ещё, говорят, мало взяли. Всего неделю в море, а двое уже. И трюм ещё не доверху заполнен. Ну, капитан и согласился. А ещё через день они на военный корабль нарвались. И началось… Три дня за ними этот корабль гнался. Как на расстояние выстрела подойдёт, так сразу — залп всем бортом.

Им ещё с капитаном повезло. Как-то он наловчился против ветра ходить. Да и море хорошо. Завёл военных на отмель какую-то. У них осадка-то поболее будет, чем у нашего брига. Вот так и оторвались… А отец в том бою ногу потерял. Его когда домой принесли, мы думали, уж и не выживет. Кровью истёк — ужас! Две недели в беспамятстве провалялся. Мать от него не отходила. А капитан его долю честно выделил и со своими людьми нам на дом принёс. А когда через месяц отец более-менее в себя пришёл, мать ему и сказала.

Хватит, мол, тебе по морям бродить. Одну ногу там уже оставил. Не хочу, чтоб в другой раз и сам там остался. Давай лучше таверну откроем. А куда ж деваться? Он и сам понимал, что моряк из него уже никакой. Вот на сэкономленные матерью деньги, да на последнюю отцову добычу и выкупили этот участок, построили таверну.

Тут жить стали, тут и на жизнь зарабатывать. А дом свой прежний другим продали за ненадобностью. Не мог он без моря, тянуло оно. А в рейды уже ходить не. Вот и повадился он в море с рыбаками. Хоть так, говорил, душу отведу… Так вот ушли они как-то на баркасе в море. А тут вдруг ураган, невесть. Больше никто и не. Что-то и её я тоже не вижу. Колики её какие-то прихватили в животе. А потом утром захожу к ней, а она уж холодная. Голос у Налины дрогнул и, чтоб скрыть выступившие вдруг слёзы, она быстро отвернулась к камину.

Просто решил расспросить немного о вашей жизни. Думала — свыклась. А вы уже женщина взрослая… Налина недоумевающе смотрела на него: Я заметил, что здесь стараются как-то семьёй обзавестись. Вот и у вас тоже семья. А потом он тоже как-то в рейд ушёл и не вернулся. А потом всё никого подходящего не попадалось.

Да и ни к чему мне лишние заботы. Только с одним жить начнёшь, а он возьми, да и пропади в море. Она в задней половине дома с нянькой. Или во внутреннем дворе в куклы играет. Ещё раз приподняв шляпу, мсье Легор отправился на очередную прогулку. И ведь даже шпагу свою вынимать не. Потом вдруг фыркнула, досадуя на саму себя: Из зеркала на неё смотрела совсем молодая и не скажешь, что уже тридцать два!

Плотно сбитая фигурка на стройных ножках с округлыми бёдрами и с небольшой крепкой грудью чем-то неуловимо напоминала статуэтку восточной танцовщицы. Лицо со слегка выступающими скулами и загорелой кожей было гладким и состоящим, казалось, из очень мелких деталей: Чёрные глубокие глаза с лёгким восточным разрезом и густыми ресницами так и притягивали к себе, а красиво очерченные улыбчивые губы так и тянуло поцеловать.

Несмотря на трудную жизнь, перенесённые утраты и тридцатидвухлетний возраст, Налина была ещё очень красива и притягивала к себе взгляды многих мужчин. Но и до распутства никогда не опускалась.

В нашем деле такого допускать никак. Не то быстро под себя подомнут". Придя к такой мысли, она вздохнула и быстро огляделась по сторонам: После чего, вздохнув ещё раз, прошла на кухню. На следующее утро их разговор продолжился. На этот раз первой начала Налина: А чтоб делами какими занимались, и не заметно. Вы только не подумайте! Я в ваши дела не лезу!

Просто странно как-то… Вы как на отдых к нам приехали. Да вот, непредвиденная задержка случилась. Потом поднялся из-за стола и, надевая шляпу, сказал: Места у вас тут уж очень красивые, милая хозяюшка!

Гасдрубал недооценивал юного генерала, лелеявшего в глубине души мечту шагнуть через Альпы. Но судьба не подарила эти три-четыре года. Был хмурый осенний день, когда Гасдрубал был убит на охоте подлым рабом, господина которого приказал распять на кресте.

Нежданная эта смерть спутала карты, и никто не знал, что будет. Разве что Карталон, служивший еще Гамилькару, и вот теперь ставший ближайшим советником его сына.

Это он, Карталон шепнул искушающе Ганнибалу — рот в рот, словно целуясь. Не пора ли тебе вспомнить о клятве? Он предлагает мне идти на Рим! Бомилькар громко расхохотался, давая оценку нелепому предложению Карталона, но брат Гасдрубал неожиданно остался безмолвен. За кем пойдут воины? За тем, кто укажет им великую цель! Высокий, крепко скроенный, с мужественным, еще юным лицом, он был прекрасен, словно Миронова статуя. Ганнибал нервно одернул плащ. Ганнибал энергично мотнул поросшей черным кудрявящимся волосом головой.

Он не ощущал в себе той непоколебимой уверенности, что была присуща отцу. Подобное дело требует времени. Ты должен создать крепкую армию и испытать ее в сражениях здесь, в Иберии.

Ты должен обеспечить спокойствие местных племен и привлечь их обещанием хорошей награды с тем, чтобы иметь неиссякаемый источник новобранцев, жаждущих стать под твои победоносные знамена. Ты должен создать себе имя, чтобы врагов била дрожь при одном упоминании.

И тогда ты победишь. Рим — могучий противник, но галлы били и бьют. Его бил Пирр, его, наконец, бил твой отец. И не его вина, поверь, что мы тогда проиграли. Если бы не Совет, бездарный и многословный, если бы не торгаши, пекущиеся лишь о наживе, мы стояли бы сейчас не здесь, а на плодороднейшей равнине Сикелии, [3] а римские послы униженно молили бы нас отпустить им корабли с хлебом. Сын Гамилькара недоверчиво усмехнулся. И все зависит от. Они еще не признали. Ганнибал кашлянул и признался.

И нет никого, кто мог бы быть признан солдатами своим полководцем! Никого, кроме тебя, Ганнибал! И Ганнибал появился пред собравшимся на плацу войском, и войско встретило своего генерала радостными криками, подтверждая его право властвовать над.

А уже через несколько дней Ганнибал выступил в свой первый поход — против олкадов. На очереди были ваккеи и Сагунт, а затем должен был прийти черед Рима… 1. Этот голос был слишком силен для ограниченного пространства командирской палатки, и казалось, что Клеомен держит речь не перед десятком генералов, а сразу пред всем войском.

Теперь недруги покушаются на самое святое для спартиата — на нашу землю! Бесчисленные орды врагов подступили к Спарте и ждут сигнала, чтобы наброситься на нее, словно стая голодных крыс. Это он привел чуму к нашим очагам. Это ему Эллада обязана своим рабством! Готовы ли мы пожертвовать жизнью, чтоб сохранить свободу?! Клеомен сделал паузу, как некогда учил Бион, и грозно посмотрел на своих полководцев.

Он почувствовал неуверенность генералов, но сделал вид, что ничего не заметил. Лицо Клеомена, отмеченное печатью лишений, обрело решимость. Нам остается победить иль умереть! Дамотел, ты разузнал количество врагов? Хитрый и пронырливый Дамотел отвечал за разведку, здесь на чего можно было вполне положиться. Я подкупил дозорного галата, и тот поведал мне что знает. Антигон привел всех, кого сумел собрать. Кроме фаланги он имеет под своим началом пельтастов-македонян, лучников-агриан, наемников, воинственных галатов, ахеян, полки мегалопольцев, эпиротов.

Сила Антигона — в фаланге педзэтайров! Глаза лазутчика прыгнули, словно бы в замешательстве, но он в мгновение ока совладал с.

Должно быть, Антигон оставил их в Аргосе. С того дня, как умерла его жена, достойная Агиатида, царь редко брился. Ну ладно, если ты прав, нам придется иметь с меньшим числом врагов, и это хорошо.

Спартиаты и наемники не уступают воинам Антигона, но на периэков и союзников я полностью не могу положиться. Потому план будет. Мы станем на двух холмах: Посреди, вдоль дороги, станет Федрон с всадниками и двумя полками пельтастов. Македонянин ударит на Эвклида, но он не пустит в ход ни гипаспистов, ни наемников. Он бросит в атаку союзников, каким не очень-то доверяет. Одновременно его конница попытается прорваться по дороге, а пельтасты будут тревожить мой фланг. Мой план заключается в том, чтоб отразить первый удар.

Как только ахейцы и прочие смешают строй, пельтасты зайдут им во фланг, а Эвклид ударит в лоб. Она неповоротлива и не сумеет отразить удар сразу с обеих сторон. Так мы сумеем победить. Лишь Дамотел после паузы заметил: Я думаю, он будет неожиданным для Антигона, который ожидает удара с твоего фланга, царь.

Покашливая в расшитый серебряными нитями рушник, Антигон объяснял толпящимся подле стратегам. Как только враги вступят с вами в бой, пусть Керкид ударит со своими акарнанами во фланг неприятелю.

Вас никто не ждет, а кроме того, периэки — не спартиаты, они не выдержат хорошего удара и побегут. А затем мы сомнем и… Царь мучительно закашлялся и прижал платок к губам. Когда он отнял рушник, на девственной белизне ткани алело крохотное пугающее пятнышко.

Антигон поспешно свернул платок так, чтобы пятнышко скрылось из глаз, и закончил: Десять резвых коней поскакали с холма, унося седоков к застывшим в ожидании полкам. Они мчались по залитой тусклым солнцем траве, бросая длинные тени.

Антигон устало облокотился на руку подошедшего оруженосца. Он задыхался, лоб и впалые щеки его были в холодном поту, а грудь жгло будто огнем. Расторопный служка поспешно принес кубок, пенящийся багряным вином. Царь пригубил и поморщился. Лучше воды, холодной воды! Ему нельзя было пить холодную поду, и слуга знал об этом, потому и замешкался, но Антигон грозно прикрикнул: Прямо из источника, что под холмом!

Царь терпеливо ждал, покуда не принесут воды, внимая колкому жжению вокруг сердца. Он не желал этой битвы, он вообще был против кровопролития, но так желала судьба — жестокая девка, ежедневно отнимающая жизнь у людей — женщин, детей и старцев. Сегодня она намеревалась отправить в Аид тени сотен и тысяч молодых, полных сил мужей, чьи окровавленные тела вскоре испятнают землю. Антиох вновь кашлянул и против воли покосился на еще одно выступившее на рушнике пятно крови.

Скоро судьба, именуемая еще смертью, придет и за. Наконец появился слуга, протянувший царю наполненный до краев кубок. Антигон выпил воду, и в груди полегчало. Но Антигон знал, что это лишь на миг — достаточно долгий, чтобы избавиться от боли, но слишком краткий, чтоб позабыть о.

Боль вернется, и к тому времени он должен выиграть битву. Три воина не без труда подняли массивное пятнадцатифутовое древко. Хлестко хлопнул, поймав ветер, ярко-пурпурный прямоугольник стяга. Спустя несколько мгновений из-за реки донесся глухой рев.

Это кричали воины, начинавшие атаку. И вот полки двинулись вперед — одни в холм, другие вдоль дороги, тянущейся рядом с неглубокой рекой. Иллирийцы, македоняне, критяне, ахейцы — им предстояло пролить первую кровь, а следом в бой должны были вступить акарнаны, наемники и халкасписты.

Крохотные, сбитые в неровные ряды, строчки воинов поползли на холм, занятый полками Эвклида. Справа шла колонною конница, какая должна завязать бой с эскадронами Клеомена.

Но конница замешкалась в болотистой низине Ойнунта, а потом и вовсе остановилась, ожидая, что будет. Эта крохотная заминка поставила под угрозу весь план Антигона. Заметив брешь, образовавшуюся во вражеском фронте, Федрон немедленно направил туда пельтастов.

Две тысячи легких на ногу воинов бегом взобрались на холм и ударили в спину ахейцам и иллирийцам. Такого поворота событий не ожидал никто, даже Клеомен. Даже он не надеялся, что враг будет столь опрометчив. Воздух наполнился звоном стали. Пельтасты с ходу бросали дроты и выхватывали остро отточенные клинки. Одни продолжали свое восхождение на вершину холма, где поджидали выстроившиеся в фалангу воины Эвклида, другие нестройно пытались противостоять новому врагу, а кое-кто уже подумывал о бегстве.

Отведайте-ка точеной лаконской стали!

Book: Император открывает глаза

Тела иллирийцев и ахеян запятнали подножие холма Эва. Пельтасты, яростно крича, теснили врагов все выше — прямо к грозно ощетинившемуся остриями копий ежу фаланги. Клеомен с волнением наблюдал за происходящим. Казалось, великая слава Лакедемона восходит на поле близ небольшого городка Селласия. Казалось, вот-вот разнесется победоносный клич дружин Леонида и Агесилая. Один хороший удар, и исход боя будет решен!

Но Эвклид колебался, полагая, что надежнее встретить врагов на вершине холма. Отчасти он был прав: Но ведь победу не всегда вырывают лучшие. Порой она дается случайно, нужно лишь уловить момент, чтобы схватить ее! Но Эвклид не решился. Но и это не меняло пока течения битвы. Ошеломленные напором пельтастов, иллирийцы и ахеяне пятились, целыми группами покидая поле сражения.

Дрогнули, атакованные во фланг, халкасписты — воины со щитами, начищенного до солнечного блеска, слепящего врагов, меди. Еще немного, и кучка отважных рассеет целый вражеский корпус. Это было бы катастрофой для македонян, что понимал Антигон.

Злодейка-судьба, именуемая еще смертью, костлявой рукой косила его испытанных воинов. И Антигон тоже кричал, взывая к застывшим в оцепенении всадникам. Потом царь мучительно закашлялся, пятная платок новыми кровяными пятнами. Подбежавший слуга пытался помочь, но Антигон оттолкнул его, хрипя: Прикажи этим болванам напасть на конницу Клеомена! Слуга бросился к лошадям и чрез несколько мгновений уже мчался во весь опор.

Но он не успел. Из рядов антигоновых всадников вдруг вырвался один, облаченный в новый блестящий доспех. Был он молод и дерзок, и имя его — Филопемен — знала лишь горстка всадников-мегалопольцев. За ним потянулись. Затем, наконец, зазвучали приказы гиппархов, решившихся поддержать порыв юнца. Всадники устремились вперед и сшиблись с бросившимися им навстречу спартанцами. Завязалась сеча, перевес в которой был на стороне македонян, ибо их было более тысячи, а спартанцев не насчитывалось и пятисот.

Но они встретили врага яростно. Жалобно крича, побежали прочь лошади, лишившиеся седоков. Воины в богато изукрашенных панцирях пали на землю, пораженные вражеской сталью. Одни обрели смерть, другие кричали от ран.

Кричал и юный Филопемен: Кричал не от боли, от ярости, требуя склонившихся над ним друзей посадить его на коня. Но никто не решился сделать это, и тогда Филопемен пытался сам вскарабкаться на коня и падал вновь, лишившись сил. Спартанцы понемногу пятились, теснимые врагом, но еще держались, потому что должны были держаться. Но тут совершили роковой просчет командиры пельтастов, прекратившие избиение очутившихся в кольце иллирян и устремившиеся на выручку своей коннице. Пельтастам удалось остановить врагов, но тем временем Александр и Деметрий из Фар собрали своих воинов и атаковали Эвклида.

Атаковали сразу с двух сторон: Клеомен не сразу понял, что произошло. Он лишь увидел, что полки Эвклида пятятся, и догадался, что случилась беда. Теперь уже нечего было рассчитывать на то, чтоб обрушиться на фалангу Антигона двумя бронированными кулаками. Теперь надлежало думать не о победе, а о спасении от поражения. Судьба сбила шаг, поворачивая лицо к спартиатам.

Для спартиатов еще можно было все изменить, если македоняне задержатся с главным ударом, но Антигон бы искушен в боях не менее Клеомена, и потому уже двинул вперед фалангу, удвоив для верности ширину ее строя. Эвклид, отчаянно бившийся в первых рядах, пал. Солдаты его бежали прочь, срываясь с круч и поражаемые в спину быстрыми акарнанами. В центре конница еще билась, валя врагов наземь ударами ксистонов, но была оттеснена на равнину, где превосходство македонян и ахейцев сделалось безусловным.

Вскоре спартанские всадники обратились в бегство, спеша укрыться за спинами спустившихся на равнину пехотинцев. Неприятельские эскадроны преследовали их, сколько возможно, а потом отошли, не рискуя вступать в битву с полной ярости и сил фалангой. Десять тысяч воинов шагнули. Мерно, шаг в шаг, плечо в плечо, шит в шит. Держать строй было нетрудно. Пространство между холмами ровное и потому идеальное для действия фаланги. Мерный лязг оружия, разрывающий воздух, твердая поступь двадцати тысяч ног, сотрясающая землю.

Нет силы, способной растерзать сплошную стену щитов и острожальных копий. Во славу наших предков! Во славу царя Леонида и трехсот, павших в Фермопилах! Справа и слева шли наемники, не столь преданные, но гордые клеоменовой славой. Царь Спарты не сомневался: Будут, но лишь до тех пор, пока не дрогнут ряды спартиатов.

И тогда они побегут или, что хуже, перейдут на сторону победителя. Шаг, шаг, шаг… Пора! Клеомен перешел на бег, его примеру последовали прочие воины — справа и слева. Стена спартиатов, ощетинившаяся копьями в точности, как и строй македонян, с криком обрушилась на врага.

Воздух наполнился воплями и скрежетом. Своим яростным напором спартиатам удалось потеснить врагов. Фаланга Антигона попятилась, трепеща копьями, в ней возникли опасные бреши, в какие тут же ворвались спартиаты. Массивные сариссы с хрустом пробивали щиты, пронзали закованные в броню тела, сверкающие мечи со звоном обрушивались на головы македонян, сминая увенчанные гребнями шлемы, разрубали наплечники, проникали между щитами.

Клеомен рубил с оттягом, разбрызгивая вокруг себя алые капельки крови. Рот его был оскален яростным криком. Пять, десять, пятнадцать македонян пали под ударами беспощадного меча, но враги держались. Они еще пятились, но не бежали.

  • Please turn JavaScript on and reload the page.
  • Book: Марош. Командор крови
  • Драмы и секреты истории, 1306-1643

Не было силы, способной обратить их в бегство, ибо за спиной первой фаланги уже выстроилась, выставив перед собой копья, вторая, и сариссофорам просто некуда было бежать. И впереди и сзади их поджидала смерть, и потому они держались, истощая силы и ярость врагов. А потом на фланги спартанского войска обрушились передохнувшие всадники и пельтасты.

Наемники устояли, но попятились, а глядя на них ослабили свой натиск и спартиаты. Воспользовавшись этим, Антигон произвел стремительное перестроение.

Под звуки труб воины поредевшей фаланги разошлись вправо и влево, уступая место товарищам. Взору спартиатов предстала вторая фаланга — пять тысяч полных сил и желания победить копьеносцев. Под рев труб и ободряющие крики подскакавшего к своим воинам Антигона македоняне перешли в контратаку. Пять тысяч копий стальной восьмирядной щетиной вонзились в расстроенные ряды спартиатов.

Первые шеренги пали, словно скошенные смертельной косой. Стоявшие позади лаконцы пытались сопротивляться, рубя иль отбрасывая щитом копья. Некоторые с разбегу бросались на этот частокол, но ни одному не удалось пробиться к врагам, чтобы пустить в ход меч. Шаг за шагом копьеносцы теснили спартиатов, пока не отбросили их в лагерь, укрепленный валом и рвом. Клеомен швырнул прочь истерзанный щит с иссеченной лаконскою лямбдой.

Но не было силы — сдержать, ибо все было кончено… Битва при Селласии… Ах, эта битва при Селласии, о которой ни слова нет в школьных учебниках. Конечно, это не Фермопилы и не Филиппы. Она не была не столь грандиозна, как, скажем, Гавгамелы иль Ипс, и не повлекла таких жертв, как Канны или Зама. Наверно, она была не столь судьбоносна, хотя как посмотреть, ибо решала судьбу многих — и не только людей, но и государств, и даже стала знаковой для будущего.

Когда обращаешься к этой битве — злополучной битве при Селласии, не покидает ощущение, что битва эта была неестественной, искусственной, насильственной для обеих сторон. Толстой уверял, что любая война, любая битва неестественна, что она есть выражение миллиардов причин, хаотичной воли многих, выливающейся в слепое развитие событий, цепь случайностей, довлеющих над волей правителей и стремлением целых народов. Здесь есть зерно истины, но не проращенное зерно.

Бывают битвы, предопределяемые не только волей вождей, но и волей народов, не только волей народов, но и самим ходом мирового развития; и случайности — лишь арабесочное обрамление таких войн, таящих глубокий, сокровенный, судьбоносный смысл. Так, битва при Платеях была выражением претензии Востока на гегемонию в мире. Ксеркс замахнулся не просто на Грецию, но на весь западный мир; замахнулся, но проиграл — проиграл еще в Фермопилах. Битва при Каннах — не просто олицетворение соперничества могущественнейших на тот момент держав, а новое столкновение Востока и Запада, еще большего Запада и еще большего Востока, ибо по сути своей римляне были западнее греков, а карфагеняне, как это ни парадоксально, восточнее персов.

Это был апогей противостояния Запада и Востока в Древности, завершившийся победой Запада — пустой победой, ибо пройдут века — не так уж много — и верх одержит Восток, неиссякаемый, нескончаемый и буйный.

При Фарсале Цезарь и Помпеи не просто боролись за власть, а решали, чему быть: Победил Цезарь, обеспечивший Риму еще пять веков гегемонии в мире. Платеи, Канны, Фарсал… Там было за что сражаться, за что умирать. Но что делили в злосчастной битве при Селласии лаконцы и македоняне? К чему была нужна эта гегемония, когда над Балканами все отчетливей простиралась тень крыльев римского орла? Этого мог не видеть Арат, достойнейший из греков, но ослепленный химеричной идеей единства через демократию и федерацию, хотя и демократия в античном ее выражении и федерация уже давно продемонстрировали свою нежизнеспособность.

Но Клеомен, этот царственный мечтатель, грезивший об очищении мира. Будучи идеалистом в душе, в жизни он был редким, жесточайшим прагматиком, готовым на все, исключая разве что низость, на любые жертвы, когда речь заходила о достижении поставленной им себе великой цели — объединении Эллады.

Но Антигон Досон, быть может, самый достойный из владык Македонии Они уже слышали поступь римских калиг, и что же искали в этой битве они? Они не враждовали лично. Антигон не испытывал неприязни к Клеомену, спартанский царь не испытывал к Антигону ненавистного чувства, подобного тому, что, вне сомнения, у него вызывал Арат.

Несомненно, Клеомен ненавидел македонян, как давних угнетателей Эллады, но не мог не признать, что македоняне все же лучше, роднее, ближе, чем далекая Сирия иль обретавший все большую силу Рим. Несомненно, Антигон не любил спартиатов, оспаривавших у Македонии право быть первым в Элладе, но лакедемоняне были ему конечно же ближе, чем римляне иль египтяне. Но, тем не менее, они — эти два ярчайших героя своего времени — сошлись у Селласии, и была битва, по упорству и кровопролитности своей беспримерная в Древности.

Должно заметить, битвы Древности бывали не столь кровопролитны, как это порой представляется. Непосредственно в сражении редко гибла даже десятая часть противостоящих армий; если потери и бывали велики, то причиной тому было либо бегство одной из армий, либо избиение окруженных, как это случилось при Каннах.

Когда же обе стороны имели возможность для отступления, число павших исчислялось сотнями, редко тысячами; причем считанными тысячами, хотя это и немало. В битве же при Селласии Клеомен потерял более половины своей двадцатитысячной армии, причем пала почти вся гвардия.

Из шести тысяч воинов-спартиатов, что вышли на эту битву, уцелело лишь двести. Многим эта цифра кажется завышенной, но какой интерес тут был завышать? Преувеличивать славу — Антигону? Или взывать о жалости — Клеомену? Достойна презрения подобная жалость. Нет, они не любили преувеличивать. Ни уж тем более взывать. Уцелел лишь каждый тридцатый из тех, что гордо именовали себя спартиатами — гражданами Лакедемона.

Кроме того, погибла большая часть наемников Клеомена, многие из союзников. Едва ли треть армии смогла спастись бегством, а пленных почти не было — македоняне их не брали. Македоняне также понесли потери, громадные для подобной битвы, когда ни одна из сторон не имела возможности ни окружить противника, ни полноценно преследовать. Все это свидетельствует о ярости, с какой бились враги. И невозможно понять, в чем же причина этой ярости. Невозможно… Но это была выдающаяся битва.

Клеомен разработал идеальный план битвы; лучшего плана в подобной ситуации не сумел бы придумать. Антигон ответил контрпланом, не менее блестящим.

Они сплели в единый клубок без малого пятьдесят тысяч бойцов, чтоб подарить Смерти половину из. Битва при Селласии… Ах, эта битва при Селласии, о которой ни слова нет в школьных учебниках.